Ирина Лукницкая   роман  «Оберег на любовь»

Лукницкая Ирина Владимировна

О себе:
Меня зовут Лукницкая Ирина Владимировна.
Родилась и проживаю в городе Новосибирске, образование высшее - инженерное. Род деятельности на протяжении трудовой жизни - самый разный: от художника оформителя в бытность кооперативов, инженера-строителя, инженера по охране окружающей среды на авиационном заводе и экономиста на заводе по производству телевизоров в советское время - до референта (не путать с секретарем!) директора крупного производства и начальника департамента логистики в солидной дистрибьюторской компании в постсоветские годы. Настоящее место работы - менеджер всё той же дистрибьюторской компании. Творческих заслуг в области литературы пока не имею, писательского опыта, - если не считать нескольких рекламных статей по популяризации отечественных ретро-автомобилей, - нет.
Роман «Оберег на любовь» – это первая моя книга. В настоящий момент готовлю к изданию новую книгу – сборник коротких повестей.
 

О книге              Как купить              Читать              Написать автору  

 
Мои пожелания:
Желаю всем моим потенциальным читателям - получить удовольствие от прочтения романа, в который я вложила колоссальный труд и без преувеличения всю свою душу.
Надеюсь, тот факт, что книги «Оберег на любовь» не принадлежат перу именитого мастера, не уменьшит к ним интереса, ведь от неизвестности часто веет свежими открытиями, а некоторые «нераскрученные» новинки порою заслуживают большего внимания, чем иные издания признанных авторов, что порою продвигаются маркетологами по инерции.
С уважением, всегда открытая для общения, автор - Ирина Лукницкая.
Контакты
Адрес проживания: Россия, 630004, г. Новосибирск, ул. Ленина, дом 28, кв. 32
Мобильный телефон: +7 913 006 55 06
(со мной можно связаться также по WhatsApp)
Домашний телефон: +7 383 204 58 68

 
 

 

          Название книжного издания: «Оберег на любовь», Автор: Ирина Лукницкая, Роман в двух томах, изд-во Э.РА,  Москова, 2015 год.

Основные идеи книги:

1.Убедить читателя, в том, что если по-настоящему веришь в мечту, то она непременно сбудется. Обстоятельства разлучают героев, но разве могут обстоятельства помешать судьбе? Когда искры из глаз, когда двое начинают думать и дышать одинаково, когда могут легко общаться без слов, когда чувствуют друг друга сквозь годы и расстояния... Любовь победит, и мои влюбленные однажды встретятся, но произойдет это настолько неожиданно и в такой необычной обстановке, что читатель до последнего момента останется в полном неведении, как именно это случится.

2.В своем романе я предлагаю вспомнить, какими мы были в детстве, в юности, как дружили, влюблялись, и какой полноводной рекой текла тогда наша жизнь – такая же прекрасная и сочная, как сама молодость!

3. А еще мне очень хотелось запечатлеть время - противоречивое, но необыкновенно-притягательное, особенно для тех, кто родился, вырос и закалил свой характер в СССР. Я постаралась отразить его через призму традиций, неписаных законов, песен, одежды, разных мелочей, подмеченных мною еще в детстве, старых предметов. Одна пожилая героиня называет некоторые архаичные вещи сентиментальными ценностями, и я с ней согласна: с ними жизнь богаче и добрее. Нельзя чтобы время, удаляющееся от нас столь стремительно, исчезло, стерлось, забылось, а то, что было когда-то ценным, рассеялось, как дым. Память о близких, о детстве, о дорогом сердцу времени, когда были молоды мы, или наши родители, должна в чём-то остаться.

Моя память осталась в моей книге.

О чём роман:

О жизни, о силе Любви и добрых людях. Кто-то скажет: «Эко диво!». Однако со всей ответственностью гарантирую читателю чрезвычайно увлекательный сюжет, а также мою непримиримость к приторности, монотонности и безвкусице. Юная героиня живет и дышит одним человеком, постоянно находясь в поиске смысла жизни и открытии для себя подлинных духовных ценностей. Восьмидесятый год. Еще живет страна Советов. Еще читает по бумажке свои длинные речи дорогой Генеральный секретарь. Еще народ по привычке ходит на демонстрации. Еще жив Высоцкий! Пытливый ум юной героини, замечает много косного, нелепого, и откровенно вредного для человека в эпоху «развитого социализма». Но света в ее жизни гораздо больше. Ей улыбается судьба. Все те, кто ее окружают и встречаются на жизненном пути, в большинстве своем, замечательные люди. И приходит ЛЮБОВЬ - огромная, как мир, сильная, как земная стихия, нежная, как мелодия, пробирающая до мурашек, чистая, как горный родник.

У этой истории хороший конец. По-другому, и быть не могло, ведь книга создавалась на едином романтическом взлете и буквально на одном дыхании, в период, когда сам автор был по-настоящему счастлив, поэтому каждая страница романа пронизана солнцем, теплом, искренностью чувств, а каждая глава наполнена захватывающими событиями.  


 ЧИТАТЬ

 

Глава 2
Ура! Мы едем на дачу

Предчувствие чего-то очень хорошего, что со мной непременно должно случиться, не покидало меня, пока мы шагали по распаренной зноем улице. Точнее, это Соня шагала, а я неслась, будто на крыльях, ведь это самое предчувствие буквально приподнимало меня в воздух, и мне казалось — я лечу! Лечу над горячим асфальтом с его змеистыми трещинами и тополиным пухом, уже скатавшимся в грязную вату, над отцветшими пару недель назад тополями с их гигантскими листьями с ладонь атлета, над головами прохожих и всей этой, надо полагать, не тщетной городской суетой…
За аллеей, отгораживающей проезжую часть от тротуара, шумели автомобили, тянуло бензином и выхлопными газами, но к запаху гари примешивался волшебный аромат сахарной ваты, что продавали за углом у входа в зоопарк. Улавливались нотки жженой карамели — так всегда пахнет у нас в квартире, когда нам с Соней вдруг вздумается самим варить леденцовые петушки. Во рту стало сладко. В другое время я бы завернула за тот угол непременно, но… не сейчас.
У перекрестка к только что подвезенной квасной бочке уже выстроилась бренчащая бидончиками и размахивающая банками очередь. Продавщица в белом халате неспешно вывешивала дежурную табличку: «В стеклянную тару не наливаем!», а народ справедливо возмущался: «Каждый день новые порядки!», и нетерпеливо требовал: «Эй, давай, отпускай! Сколько можно? Хватит прохлаждаться!». У дверей «Промтоваров» уже скопилась толпа — ждали открытия магазина. Не иначе как намечался выброс очередного дефицита. Суетились озабоченные домохозяйки, безуспешно пытающиеся восстановить очередность и справедливость; на них с гордым презрением взирали молодые мамаши с колясками, не случайно прихватившие с собой младенцев. Они-то были уверенны на все сто: кому-кому, а им сегодня точно удастся отовариться по полной программе. Ведь лозунг «Товар отпускается в одни руки!» пока еще никто не отменял, а тут уже, как минимум, две пары рук. И пусть маленькие кулачки кроме погремушек и пустышек еще ничего в жизни не держали, но тандем «мама плюс ребенок» имел неоспоримое преимущество! Вездесущие бабки с кошелками, — этим с утра явно было нечем заняться, — сновали туда-сюда, волнуясь, что им ничего не достанется, и одновременно сомневаясь, надо ли им в принципе то, что сегодня будут «давать». Парочка случайных алкашей в мятых пиджаках с оттопыренными карманами околачивались тут же. «А вдруг и нам чего перепадет?» — читалось по их возбужденным лицам и горящим глазам. Одним словом, все в этот день торопилось, жаждало, кипело, чего-то ждало…
– Сонь, ты бы хоть верхнюю одежду сняла что ли! Июль, однако, — весело предлагала я подруге, на которую всю дорогу недоуменно оборачивались прохожие, а теперь вот и на автобусной остановке многие пассажиры не сводили с нее глаз. Своим несезонным видом она сильно выделялась из толпы и привлекала всеобщее внимание публики.
– Так надо. Пришлось побольше на себя напялить, чтобы в руках поменьше тащить, — толковала она мне. — Я же электрическую вафельницу с собой взяла. Будем домашние вафли стряпать. Ты даже представить себе не можешь, какими нежными они получаются. А начинку туда можно самую разную пихать. Вкусней всего, конечно, вареная сгущенка, только ее варить слишком долго. Зато вкусно-о…
Она мечтательно закатила глаза и розовым язычком облизнула потрескавшиеся от сухости губы. Я окинула сочувствующим взглядом замученную и взмокшую Соню вместе с ее багажом, который заметно оттянул ей руку, и вызвалась облегчить ее участь:
– Давай подержу!
– Главное — их делать быстро. Двадцать минут, и целая гора, — она по-прежнему не теряла оптимизма, продолжая меня в чем-то горячо убеждать, но, передавая мне кладь, уже пыхтела, как паровоз:
– Фу… Кошмар! Знаешь, какая тяжелая?
– Гора — тяжелая?
– Тьфу ты! Вафель гора! Я про вафельницу. Целых три пуда, наверное, весит…
Прибор не случайно упаковали в два пакета, вставив их один в один. Обычный одинарный наверняка бы уже лопнул. Сонька для ценного груза даже пожертвовала два дефицитных красно-белых мешка с фирменным знаком Marlboro. Правда, создавалось впечатление, что пакеты уже неоднократно подвергались стирке, поскольку выглядели сильно пожулькаными: даже кончики букв стерлись.
Лично у меня уже имелся печальный опыт неосторожного обращения с культовой упаковкой. Я очень дорожила клеенчатой сумкой с добротными пластмассовыми ручками и с изображением двух бронзовых лошадок. Она перепала мне после маминой командировки в Москву и использовалась только в особо торжественных случаях. Однажды, наткнувшись на рекомендацию в «Здоровье», я сдуру решила по всем правилам обновить свой поистрепавшийся за год Philip Morris, который, несмотря на исключительно бережное к нему отношение, частично утратил свою эстетическую привлекательность. В заметке под заголовком: «Как стирать полиэтиленовые пакеты» черным по белому было написано: «Мыть надо теплой водой с мылом, а еще лучше добавить в мыльный раствор чайную ложку пищевой соды». Что я, собственно, и сделала… Проклятая сода! В процессе «реставрации» краска с поверхности мешка окончательно слезла, подарок мамы навсегда потерял товарный вид, а у меня с тех пор возникло недоверие к журналу в целом, и в частности — к некоторым кандидатам медицинских наук, что дают такие тупые советы.
Я осторожно и незаметно от Сони опустила драгоценный груз на асфальт. Пусть себе стоит, пока транспорта нет — чего на весу-то его держать, мучиться? Через двойной слой клеенки угадывалась не слишком большая коробка, но по весу казалось, будто внутри ее находится вовсе не чудо-вафельница, а тяжеленный чугунный утюг, который грели на печи и гладили им белье еще до изобретения электричества.
Ну, наконец-то… Из потока машин выпростал свое длинное тело сдвоенный желтый «Икарус», своим гибким сочленением-гармошкой напомнивший мне гигантскую гусеницу, которая, вильнув хвостом, неожиданно лихо подкатила к остановке. Мы кое-как влезли в переполненный автобус. Ну и душегубка! Хоть на мне легкая удобная одежда: белая короткая майка на бретельках, свободные холщовые брючки с резинкой вместо пояса и шлепанцы на босу ногу — а и то вся спина взмокла. Я глядела на Соню с искренним сочувствием, а скорее — даже с ужасом. Да и не я одна. Какой-то дяденька, здоровяк с рыжими усами, нагло занявший место аккурат под табличкой «Для инвалидов и пассажиров с детьми», с подозрением поглядывая на странную девочку с всклокоченными волосами и распаренным лицом, ерзал, ерзал, и вдруг надумал уступить ей место. Сонька в знак благодарности просто кивнула и плюхнулась на сиденье со словами:
– Боже… какое блаженство! Теперь можно и раздеться.
Под ее плащом оказалось ярко-красное трикотажное платье на высокой кокетке, подчеркнутой кружевной тесьмой под грудью. Моя сестренка, имея неплохой словарный запас и кое-какие представления о крое одежды, однажды назвала отрезную линию не кокеткой, а воображулей. Соню это тогда сильно умилило. Усатый еще раз внимательно окинул справную девичью фигуру, убеждаясь, что поступил правильно, и с облегчением вздохнул.
– Чего это он на меня пялится? — шепнула мне Соня на ушко, привлекая меня за локоть, и озабоченно предположила: — Может, из-за платья? Ну и что? Красный цвет — цвет уверенности и перспективы, да будет ему известно.
А по-моему, дядька решил, что девушка слегка беременна. Я не стала расстраивать подругу и объяснять, что дело, кажется, совсем не в цвете, и постаралась увести разговор в сторону.
– И все-таки, не могу понять, зачем тебе на даче макинтош?
Соня ответила мне вполне аргументировано:
– Видишь ли, мне эта вещь очень сильно нравится. Кто его знает, как меня еще за лето разнесет? Ну, сама подумай! А если осенью вообще в плащ не влезу? Обидно же будет. А так хоть сейчас поношу. Это сегодня солнце, а назавтра ведь могут и дожди зарядить…
В голосе ее звучала неподдельная надежда на скорое выпадение осадков и неприкрытая жажда. Девчонка явно перегрелась.
«Ну, счас! Размечталась, — подумала я, — мне-то как раз не хочется, чтобы погода менялась. Мой священный отдых не должны омрачать никакие затяжные дожди и прочие неприятности!» Удивительно, но сейчас мне даже было плевать на такие мелочи, как духота и давка в салоне. И ничего страшного, что на поворотах потные грузные граждане все, как по команде, валятся на меня, и кажется, лишь моя тонкая рука, вцепившаяся в поручень, в немыслимом напряжении сдерживает весь этот человеческий напор. И не беда, что на остановках неуправляемая толпа все время норовит оттеснить меня от Сони и против моей воли вынести в гофрированный переход, а то и просто выпихнуть из дверей наружу. И какие это пустяки, что уже оттоптаны все пятки, что какая-то кряжистая тетка расцарапала мне своей безразмерной колючей сумкой ногу, а вон тот интеллигент в галстуке так и целится заехать мне локтем прямо в глаз… Ничего, потерплю — не растаю, не сахарная. Зато впереди меня ждет что-то необыкновенное!
Радостное и совершенно необъяснимое волнение продолжало нарастать.
На вокзале выяснилось, что до электрички еще полно времени. Мы немного поторчали в пригородном зале, послушали неразборчивое бормотание диктора, попали в поток снующих туда-сюда людей, груженых сумками, чемоданами, рюкзаками, домашними животными, с трудом из него вынырнули и остановились поглазеть на цыганский табор. Зрелище оказалось прелюбопытным: прямо на гранитном полу, заваленном ворохом шмотья, громоздкими коробками, корзинами с провизией, раздувшимися полосатыми мешками, видимо, с каким-то тряпичным товаром, вповалку спали женщины и дети. Женщины разметали по полу свои вороные волосы и пестрые, как хвост павлина, широкие юбки. Своих ребятишек они заботливо прикрыли цветастыми шалями. Из-под шелковых кистей выглядывали то кудрявая головенка, то смуглая ручонка, то чумазая мордашка. Даже спящие и немытые цыганята были очень хорошенькими. Соня сказала с осуждением: «Еще бы шатер тут свой разбили и кибитку с конем приволокли! Никакой гигиены!», а я ей возразила: «Свободный кочевой народ. На кой им твоя гигиена?».
Прочувствовав на своей шкуре всю сутолоку вокзала и, кажется, насквозь пропитавшись специфическим вокзальным запахом, этакой гремучей смесью из «ароматов»: растопленного прогорклого жира, в котором жарили беляши в придорожном буфете; суррогатного кофе, пива и копченой воблы, дегтярной жидкости для пропитки шпал, дорожной пыли, курительных и туалетных комнат, — мы быстренько приобрели билеты и наконец-то выползли на воздух, где, с трудом отыскав тенечек, присели передохнуть. Соня сразу разулась, с наслаждением вытянув босые ступни с красными следами от обуви, и заявила, что у нее невозможно тесные туфли. Ну, это вполне в ее манере. Надо ж было догадаться — надеть в дорогу новую обувь! Туфельки, безусловно, были хороши — последний писк моды. На удобной, смягчающей шаг, каучуковой танкетке. В среде фарцовщиков да и в народе такая подошва называется «манной кашей». И цвет кожи очень приятный, светло-бежевый. Сейчас туфли оказались невостребованными, хозяйка даже не пожелала опереться о них своими розовыми пятками, предпочитая свободно распластать ступни на земле, правда, предварительно подстелив под них забытую кем-то на скамейке газетку. Видно, девушка не желала больше уподобляться тем древним китаянкам, которым постоянно приходилось держать свои ножки в неволе. С китаянками-то все понятно: они хотели, чтобы у них были миниатюрные стопы, а вот ради чего себя так мучила Соня? Как бы там ни было, теперь обновка неприкаянно стояла в стороне.
Я с интересом озиралась по сторонам. Перед нами раскинулась большая асфальтированная площадь, по кругу стояли ажурные скамейки, а в центре помещался небольшой парковый фонтанчик. Его чугунная пирамидка состояла из трех чаш, из верхнего сосуда на нижние ниспадал сплошной водопад. Почему-то при виде фонтанов мне всегда вспоминается трубный голос Маяковского со старой пластинки, строчки стиха: «А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?». Сама не знаю, отчего у меня возникает такая ассоциация, однако ноктюрн, не ноктюрн — а некая плавная мелодия в голове у меня образовалась: «Как прекрасен этот мир, посмотри…». Смотреть на движение воды и ее обилие это действительно прекрасно. Тем более в такую жару. Бесспорно, мир прекрасен! Но все же песня была навеяна другим.
– Ты не можешь не заметить, соловьи живут на свете и простые сизари… — пропела я, старательно выводя мотив.
– Да уж, — поддержала меня Соня, — такое количество сизарей трудно не заметить. Их тут целый миллион, наверное…
Может, и не миллион, но массовое скопление птиц на площади наблюдалось. Они мирно гуляли, попутно исполняя свои брачные танцы, громко ворковали, выискивали семечки, клевали мелкие камешки и все, что под их гулькин нос попадалось, включая явный мусор. Девушка с соседней лавочки, искрошив целую горбушку без остатка, поднялась, легко подхватила миниатюрный чемоданчик, который еще называют «балеткой», и спортивным шагом направилась в здание вокзала… Заметив перемены в расстановке фигур на площадке и руководствуясь стадным чувством, птичий народ всей стаей в срочном порядке направился к нам. А вдруг и тут чего перепадет? Скучившись подле наших ног, они потоптались-потоптались, нарезая круги, но, так и не дождавшись корма, грустно поковыляли к мусорному баку. Остался лишь один самый видный и, похоже, самый упрямый. Отщепенец вертел надутой радужной шеей, косил на нас умным красным глазом и всем своим видом выпрашивал вкусненькое. Сонька сразу сдалась.
– Посмотри, какой красавец! У него какое-то необычное оперение, и даже хохолок на голове смотрится, как настоящая корона. А грудь так и отливает… э-э-э… раствором бриллиантовой зелени.
Так отличница Соня по-научному назвала зеленку. Привычное простое название антисептика действительно как-то не вязалось с этаким роскошным голубиным экземпляром, а так — хотя бы намек на некую породистость и отличную от собратьев внешность.
– Слушай, Поль, давай ему хоть булочку купим. Сгоняешь, а? А то я, кажется, ноги стерла.
«Довыпендривалась!» — беззлобно подумала я и с готовностью откликнулась:
– Конечно, схожу. Великомученица ты моя. Чего брать-то?
Лучше было бы не спрашивать. Соня долго перечисляла хлебобулочные изделия, которые мне надлежало купить. Тут были и сайки, и посыпушки, и рогалики с маком и, главное, коржики — но непременно свежие, а не какие-нибудь залежалые.
– Сонь, погоди, не части, я запишу. Дай, только свой магнитофон включу, — пошутила я.
Соня поняла, что увлеклась и сдалась.
– Ладно, бери, что на тебя посмотрит. Только вилочкой потрогай на предмет черствости, — и уже мне вдогонку снова настоятельно напоминала: — Потыкать не забудь! Обязательно…
К привокзальной площади примыкал магазин «Каравай», самый большой хлебный магазин в городе. Знакомство с этой булочной в моей памяти отложилось двумя значимыми событиями. В тот день принесли Ирку из роддома, и тогда же я в первый раз попробовала торт «Полет». Хотя мы с папой явились прямо к открытию магазина, нам все равно пришлось отстоять в очереди пару часов, тревожно контролируя наше черепашье продвижение к прилавку и с волнением прислушиваясь к паническим настроениям в толпе: «Сейчас кончится! Да не кончится, что вы каркаете! А вот уже и кончились! Говорю же вам, на мне всегда все кончается…». Зря мы переживали: торты подвезли еще. Тортик, кстати, оказался что надо: поджаренные арахисовые орешки, пропитанные тягучей медовой карамелью, воздушная прослойка из заварного теста и пышное безе.
В магазине с тех пор ничего не изменилось, все тот же хлебный дух, оглушающе вкусный, и непривычное изобилие на прилавках. Разве что любимый торт в продаже нынче отсутствовал, о чем свидетельствовало красноречивое объявление в довольно грубой, я бы даже сказала — в хамской форме: «ПОЛЕТОВ НЕТ. Просьба своими вопросами продавцу не надоедать!» Но неповторимый запах хлеба делает людей добрее — правда, это никоим образом не распространяется на работников торговли, — и покупатели не обижались. Они бродили от стойки к стойке, тыкали раздвоенной вилкой, привязанной шпагатом к витрине, в хрустящую корочку, пытаясь добраться до мякиша, и, довольные, набивали свои авоськи свежей выпечкой. Еще бы! Поди, найди такое разнообразие в обычной «булошной»! Деревянные стеллажи с полками были забиты белыми, серыми и черными буханками, батонами, плетенками, халами и разной аппетитной мелочевкой — у меня разбежались глаза. Одним словом, каравай-каравай, чего хочешь — выбирай…
Мне приглянулись румяные круглые булочки с помадкой, за пять копеек, и хрустящие жареные трубочки с повидлом — за шесть. Вдруг за стеклом выставочного уголка, украшенного бумажными кружевами, я увидела то, что любила больше всего на свете. Кукурузные палочки! Правда, на полке имелись еще другие изделия — пышные хлеба с художественно запеченными выпуклыми косами и гигантскими колосьями на блестящей румяной корке.
Образцы были явно не настоящие, а сделанные из папье-маше. Может, и картонная коробка на витрине — муляж?
– Скажите, пожалуйста, — не веря своему счастью, вежливо обратилась я к продавщице и указала пальцем на коробку, — эти палочки в свободной продаже?
– В свободной, в свободной. Ишь, грамотные! Каждый думает, что он здесь самый умный, — проворчала тетка. Наверное, это она писала то самое объявление про «полеты».
За мной сразу начала выстраиваться очередь. Денег мне мама дала, я решила на лакомстве не экономить и схватила аж пять коробок: одну осилим по дороге, а четыре как-нибудь дотащим, они же легкие. Одного я не учла: хоть и легкие, но — объемные.
Вероятно, очень смешно было смотреть на меня со стороны. Я сгребла все в охапку, заключив коробки в крепкие объятья, словно близких родственников, и, не дыша, двигалась в направлении нашей скамьи. Надо сильно постараться, чтобы и груда не развалилась, и булки, пристроенные сверху, не попадали на землю.
– Ух, ты! Сколько всего! Хрустящие, сладкие, готовые к употреблению! — изучала Соня анонс на коробке, забыв о сизаре-попрошайке.
Впрочем, в поле зрения голубя больше не наблюдалось.
– Молодец, Полина. Обожаю! — признавалась подруга.
Скорее всего, обожала она не меня, а мою добычу. В эйфории от привалившего счастья в виде разных вкусностей, девчонка продолжала:
– Я всегда говорила, это лучший хлебный магазин! Обязательно что-нибудь хорошее выбросят. Только, Поль, почему ты так мало взяла?
– Мало?! Ты с ума сошла! Это-то как попрем, непонятно…
– У меня же сетка есть, вот.
Пространство безразмерной плетеной авоськи уже частично было занято каким-то бесформенным комом. В выпуклых ромбиках я узнала благородную плащевую ткань.
Соня, кривясь от боли, втиснула ноги в злополучную манку и метнулась, было, в сторону хлебного. Но я вовремя ее остановила.
– Ладно, пошли уже, жертва тесной обуви… Там очередина — три километра, еще на электричку опоздаем.
На электричку мы успели, но заскочить в здание вокзала и утолить жажду из питьевого фонтанчика нам уже не довелось.
С криками «Сюда, сюда! Здесь свободно!» мы ворвались в вагон. Заняли целый отсек, с шумом размещая вещи и усаживаясь на твердые деревянные диваны напротив друг друга, и я приготовилась вкусить удовольствие от путешествия на поезде. Мне было жутко радостно и почему-то хотелось подурачиться. На перроне топтался долговязый паренек с микроскопической собачкой на поводке. В породах собак я не очень разбираюсь, в голове все время крутился только какой-то «карликовый пинчер». Не факт, конечно, что это пинчер, но что карликовый — безусловно! Своими тонюсенькими высокими лапками и суетливостью песик напомнил мне длинноногого несмышленого олененка. Парень грозил пальцем чуточному существу, хмурил брови и тянул его за шлейку, а тот дрожал, упирался «копытцами», как мог, и тащил хозяина непонятно куда, дергаясь в разных направлениях — парочка смотрелась очень комично. Неожиданно владелец собачонки задрал голову. Я не удержалась и красноречиво покрутила пальцем у виска. Что означало: тоже мне укротитель! Взял бы малютку на руки, дубина.
Мальчишка, как в зеркальном отражении, с ходу проделал то же самое. А его губы четко выговорили: «Сама такая!». Дерзкий! В отместку я успела показать язык. Все равно уже не догонит. Машинист электровоза поддал, и парень с упрямым олененком скрылись из вида. А я засмеялась и сказала:
– Ту-ту-у-у-у, поехали!
– Ты прямо как ребенок! — нисколько не осуждая меня, а, скорее, разделяя мое хорошее настроение, восхитилась моей непосредственностью Соня.
К нам подсел старичок, по виду стопроцентный дачник. Он был в синих «трениках», в льняной рубахе, скроенной по типу косоворотки, и в разлохмаченных от старости тряпичных башмаках. Кроме традиционной садовой сумки-тележки на колесиках при нем имелся предмет мебели, явно отслуживший свой век в городской квартире. Дед пристроил сломанную кухонную табуретку о трех ногах, привалив к себе, бережно снял древнюю перфорированную шляпу начала эпохи оттепели с замусоленной лентой над полями и настроился читать «Крокодил». Но очень скоро старик спекся. Какое-то время он еще удерживал в руках развернутый журнал, а мы с Соней падали со смеху, глядя на обложку. Прямо на развороте помещалась карикатура на современную семейную жизнь: крупным планом ходики, из которых вместо кукушки выскакивает растрепанная тетка со скалкой в руках, а зашуганный муж, в трусах и майке, с небритой похмельной рожей, отпрыгивает от дубинки с поджатыми лапами, словно заяц. И так, видимо, каждый час… Сцена называлась «семейные часы с боем». Возможно, картинка и не была столь смешной, чтобы вот так умирать от смеха, но нам с Соней сейчас только палец покажи!
Тут дедушка, сраженный морфеем, всхрапнул на весь вагон и выронил свой «Крокодил». Опять повод. Мы зажимали рты, чтобы не разбудить соседа. Потом самовольно подняли журнал с грязноватого пола и, выхватывая его друг у друга, стали по очереди зачитывать разные выдержки.
– …Ввиду семейных обстоятельств, в частности болезнь свиньи, я имела невыход на работу в течение пяти дней, — декламировала Соня и ждала моей реакции.
Я приглушенно хихикала, а она, икая, вносила поправки.
– Это… это… из объяснительной.
Меня больше насмешил короткий фельетон, который назывался: «Хочу домой». Смысл его был таков: в пионерском лагере персонал создал настолько неблагоприятные условия, что бедные дети хором просились домой. Городским отделом народного образования города Новопургинска была проведена замена высшего руководства лагеря, укреплен состав воспитателей, отремонтирована крыша, а также улучшено санитарное состояние территории и, главное, внешний вид вожатых. Вроде, тема серьезная, но меня так разобрало, что я не могла остановиться. Соня тоже хваталась за живот.
– Ой, не могу. Пионеров жалко…
Потом подруга пересела ко мне на лавку, мы ели булочки и вместе рассматривали картинки из раздела «иностранный юмор». На рисунках длинный полосатый кот сначала отдыхал на ребристом радиаторе отопления, потом поднялся и пошел, чуть живой, заплетая лапами. Туловище и хвост оказались волнистыми, сохраняя контур батареи. А сам котейка теперь больше стал похож на ползущую гусеницу. Своим ржанием мы все-таки разбудили деда. Он на секунду открыл глаза, окинул нас непонимающим взглядом и пробормотал: «А… Девчонки… Смешинка в рот попала? Вот стрекозы»… И опять задремал. Мы просто взорвались хохотом.
Когда журнал надоел, смех иссяк, а булки были съедены, потекла беспечная болтовня двух девчонок-подружек. Теперь уже под дружное хрумканье. Рука сама так и тянулась к палочкам, щедро обваленным в сахарной пудре. Это зараза, как семечки — чем больше грызешь, тем больше хочется. Не оторваться!
Скучноватые железнодорожные пейзажи: поля с березовыми колками; пыльные картофельные плантации, подступающие прямо к дорожной насыпи; дачный поселок, прячущийся за лесозащитной полосой, растянувшийся вдоль линии на несколько километров; крошечный полустанок с группой ребятишек, приветливо машущих нам вслед, — его миновали, даже не притормозив; пустынный переезд с парой застывших машин — плыли в окнах…
Мы делились последними новостями и впечатлениями от нынешних каникул.
– Знаешь, Сонь, меня сильно совесть мучит. Мы же с Колей договорились встретиться вечером. Даже не звякнула парню, предупредить, что уезжаем. Вот ворона! — сокрушалась я, искренне раскаиваясь в своей безалаберности.
– С каким? С Ульянком, что ли? Поверь, этот сильно убиваться не станет, — убеждала меня Соня, кисть ее при этом не забывала нырять в коробку и загребать полную горсть.
– Все равно, неудобно.
– Ничего, переживет. Это ж Колька. Неунывающий наш брат.
Соня, хихикая и прикрывая рот ладошкой, дунула мне в ухо: «Наших в городе много?». Она явно подражала Остапу Бендеру, основателю тайного «Союза меча и орала», но конспирации не получилось, потому что сама же первая и раскатилась заразительной трелью на весь вагон.
– При наличии отсутствия… — отвечала я, в общем, тоже демонстрируя неплохое знание темы и стараясь сохранять серьезный вид, — кажется, как раз сегодня ребята из лагеря возвратились в свои казематы.
– Ты же знаешь, Полина, интернатских я нашими не считаю. Здоровые лбы, а ума…
Почему она, человек по натуре очень отзывчивый, не жаловала этот круг? — я не понимала. Ведь причины отставания ребятишек от сверстников были так очевидны… Я не раз пыталась воззвать ее к сочувствию и убедить, что дети-то не при чем, не виноваты они, что оказались в сиротском доме при живых родителях. Но Сонька тупо твердила, что не терпит, как она выразилась, «казенщины». Почему ее не прошибало? В этом сложном вопросе мне еще предстояло разобраться.
– Ты мне лучше сознайся, подруга, — перевела она разговор в более интересную для нее плоскость, впрочем, тоже немало меня забавлявшую, — мальчишки в вашем лагере все, поди, за тобой толпами ходили?
– Не то слово — ходили. Бегали! И именно толпой. И мальчишки, и девчонки. Особенно, когда кросс был. Между прочим, Сонечка, я там второе место заняла, — похвасталась я высоким результатом.
Сразу вспомнилось, чего мне стоила победа. Вдруг вернулось ощущение кровавого привкуса во рту, бешено заколотилось сердце где-то в районе горла и противно задрожали ноги, — как тогда, после финиша.
– Молодец! Гордюсь! Ну, тем более. Неужели в спортсменку, комсомолку и, наконец, в просто красивую девушку никто так и не влюбился?
– Ни в одном глазу. Понимаешь, там какие-то все ненормальные собрались, повернутые на спорте. Им не до глупостей было. Разряды всем подавай.
– Гляжу, и ты, дорогая подруга, им уподобилась. А почто не первое?
– Место-то? Я и так чуть не сдохла. Представляешь, у нас заключительный этап соревнования по старому кладбищу пролегал. Я выложилась до капельки, еще человек пять на финише обошла и рухнула, как подкошенная, на бугорок. Не поверишь, как мертвая! Когда мало-мало оклемалась, гляжу — а это могилка! Правда, она от времени уже почти с землей сравнялась. Но мне так плохо было, что я даже не испугалась.
– Не понимаю я этого… И ради чего так гробиться?
– Азарт. А у тебя-то на даче возможностей поболе моего было. Говори, чертовка, клюнул кто на твои чары?
– Да так, мелочевка одна, — пожав плечами, ответила Соня, будто речь шла о рыбе.
Мне показалась, она немного смутилась.
– Ладно, вдвоем, Полина, мы с тобой быстренько наверстаем упущенное. Договорились?
Вместо ответа я растроганно призналась:
– Я так рада Сонь, что ты меня пригласила.
– Подожди благодарить. Ты еще не знаешь, что тебя ожидает на нашем курорте, — на ее хитрой физиономии отразилась интрига, — как бы домой не запросилась.
– Что-то я глубины твоих намеков не понимаю, — с набитым ртом бубнила я, не отставая от подруги по части поедания воздушных палочек.
Пористые, как губка, сладкие кривулинки быстро таяли в коробке. На дне оставался самый смак.
– Должна тебя предупредить… Представь себе, у нас на дачах до сей поры процветает такое дикое и унижающее достоинство явление, как эксплуатация человека человеком!
– А… догадываюсь. Не боись, подруга, меня работой не запугаешь. Физический труд приносит мне моральную радость.
– Вот и славно, — с облегчением промолвила Соня и приобняла меня за плечи.
То ли хотела ободрить, то ли заранее за что-то извинялась.
…С ней всегда было хорошо. Никакие обстоятельства извне не могли нам испортить праздника общения. Потому что Соня мне настоящий друг на все времена. А я — ей. Это было предопределено самой историей. Наши отношения начались с той самой нулевой точки отсчета, когда мы обе еще совсем не помнили себя и, как говорится, пешком под стол ходили. Из достоверных источников известно, что стол частенько бывал общим. Наши первые фотографии, и поныне хранящиеся в альбоме с обложкой из синего плюша, тому подтверждение.
Вот я. Стою в ворсистом пальтишке из ткани букле и в вязаной шапке с огромным помпоном, завалившимся набекрень. А рядом моя верная подруга, в искусственной шубке с капюшоном, туго подвязанная под подбородком платочком, отчего пухлые щечки еще больше налились и вывалились из косынки. Копия Аленки с шоколадной обертки… Обе девчушки своим серьезным видом трогательны до слез. На переднем плане пятнистый козлик из папье-маше. Фотография очень удачная, хоть и черно-белая, поскольку у козла можно разглядеть детали: подставку на колесиках и погрызенные уши. Кто из нас двоих погрыз — вопрос навсегда остался открытым. Но, по-моему, я до сих пор помню специфический вкус сладковатой волокнистой массы с запахом опилок и крахмала.
Еще очень удачный снимок. На нем крупным планом наши лица. Мы озорно смеемся, и у нас странные прически. Вместо привычных локонов на голове у Сони — торчащие в разные стороны клочки, а у меня — челка, и мало того, что вся в ступеньках, еще и уехала куда-то наискосок. Здесь мы уже большенькие, раз имеем доступ к ножницам. Играли в парикмахерскую, да по ходу дела взяли друг друга и подстригли. Ох, Соньке тогда и досталось от матери. А мне не очень. Родители больше смеялись, чем ругали меня. Через пару дней, когда страсти улеглись, и Соньку выпустили из угла, папа взял и щелкнул нас фотоаппаратом на память…
Воспоминания о детстве, от которых сразу стало тепло на душе, отвлекли меня от дорожных разговоров. Я на время замолчала, под колесный перестук и равномерное мелькание столбов с провисшими проводами полностью уйдя в свои мысли. Да и Соня, похоже, выдохлась, потому что тоже притихла. Я все пыталась представить: как там будет? Какая на даче светлая речка и чистый пляж. Еще я без конца мысленно перебирала предметы, упакованные в сумку, беспокойно проверяя, все ли взяла. Не забыт ли любимый купальник и удобные шорты — самые востребованные на отдыхе вещи? Однако беспорядочные думы не мешали мне с восторгом поглядывать в окошко, ведь чем больше поезд удалялся от города, тем привлекательнее становилась картина. Скучные придорожные пейзажи вдруг сменились прекрасными ландшафтами. Что это со мной? Раньше никогда природа меня так не трогала. Соньке виды за окном были слишком знакомы, наверное, поэтому она не обращала на красоты ни малейшего внимания. У меня же периодически захватывало дух от простора — не окинешь взглядом, от пестроты полевых цветов и всех оттенков богатой июльской зелени. Масштабами впечатляли поля, которые уже начали желтеть. Территории бескрайние, колосья высоченные! Видно, по этой стороне прошли хорошие дожди — раз пшеница так вымахала. Да и дикие травы, и так уже выше головы, набрались сил и прут себе дальше.
Еще я каждый раз невольно прислушивалась к объявлению остановок. Меня поражали точные и звучные названия станций. Создавалось впечатление, что здесь не обошлось без участия писателя-натуралиста. Вот промелькнула станция «Зеленодольская», с живописными видами на холмы и долины. Чуть притормозили около полустанка «Журавли». На краю крошечной деревеньки я успела разглядеть несколько длинношеих колодезных журавлей — явление в наше время довольно редкое. От почерневших, изъеденных временем деревянных удилищ на меня будто дохнуло древностью, а еще вдруг ясно привиделся темный круг воды, застывший неподвижно на самом донце меж замшелых позеленевших бревен сруба, и, кажется, даже повеяло вечной сыростью прямо из глубины колодца. А еще гигантские клюющие птицы навеяли мне что-то из области ветряных мельниц эпохи дон Кихота. По идее, эффектное зрелище должно бы вызывать интерес и ностальгию у горожан, уставших от цивилизации и городской обыденности. Но по пассажирам этого как-то заметно не было. Еще мне казалось, что поэтические названия станций: «Бирюзовые ключи», «Новородниковое», «Боровое озеро», «Седая заимка» и даже немудреная «Карасевка», а главное, сама мать-природа за окнами нашего пригородного поезда — не должны оставить равнодушным никого из присутствующих. Увы! Никто и не думал выражать свой восторг. В основном, наши попутчики пребывали в дреме. Из бодрствующих лишь единицы пытались читать, вяло разворачивая газеты, или без малейшего интереса пролистывали журналы. Остальные просто томились от жары и скуки с ватным выражением лица. В окно никто не глядел. Мне хотелось им крикнуть: «Люди, проснитесь! Вы что, не видите? Красотища-то какая вокруг!
Под конец поездки Соня тоже не выдержала, стала хныкать и ворчать:
– Господи, когда уже мы приедем? Пить охота невозможно. Кончатся мои мученья когда-нибудь? Невыносимо…
…Ее раздражало буквально все. И храп соседа: в конце длинного пути старик «совсем распоясался» и выводил рулады уже на весь вагон, и неприятное ощущение в желудке, оставшееся после переедания сладостей: «только изжога от этих твоих палочек!», и духотища: «одуреть можно, у нас в парнике с огурцами и то — свежее», и безостановочный стук, «долбящий по ушам», изредка прерывавшийся ревом шедшего навстречу состава… Когда грохот нарастал, и окна застилала мельтешащая серая тень от несущихся в другую сторону товарных вагонов, Соня испуганно вздрагивала, а взгляд ее становился совсем бессмысленным и усталым.
– Терпи, казак, а то мамой будешь, — произнесла я известное выражение в искаженном варианте, только что подцепленное в рубрике «Сочиняйка», все из того же Крокодила, чтобы хоть как-то растормошить подругу.
Но тщетно. Даже искра оживления не озарила ее лица. Ладно, Сонино разбитое состояние и ее скуку понять можно — ведь она уже второй раз за сегодня ехала одним и тем же маршрутом, да к тому же встала в такую рань. Конечно, девчонка утомилась, а вот другие… Мне вдруг подумалось: «Пусть те, кому от жары некомфортно, лишь на минутку представят минус тридцать и гремящий, скованный морозом трамвай, который от хрупкости вот-вот развалится на повороте». Ведь традиционная надпись, накорябанная на заледенелом окне ребром монетки, отогретой дыханием: «Терпите, люди, скоро лето!» — не просто фраза, это крик уставшей от зимы души. Пусть только вообразят — и все претензии ко дню сегодняшнему, такому солнечному и прекрасному, развеются без следа.
Мы приближались к нашей остановке с самым нестандартным названием из всех, ранее объявленных машинистом электропоезда. «Кувшинка» — такое оригинальное имя придумал обычному населенному пункту тот самый писатель-железнодорожник, тонкий ценитель красот родного края и редкий, по-видимому, краевед.
Под действием сильных зрительных впечатлений, обилия чудных имен, а вероятнее всего — от жажды и духоты в вагоне, накопившейся за длинную дорогу, в моей голове царила невообразимая каша. Воображение предоставило мне фантастическую картину ни разу не виданного места, куда нам вскоре надлежало прибыть. Выглядело это примерно так: шумел елово-сосновый бор, вековые деревья стояли стеной, сплошь обвешанные седыми лохмотьями из мха, густые непроницаемые кроны закрывали небо, отчего в том лесу всегда прохладно и темно, кусты сверкали каплями росы, будто были сделаны из бисера, а в зеленых долинах из-под земли били прозрачные родники со студеной ключевой водой. Водица сильно ломит зубы, но зато такая вкусная! И никак ею не напьешься. Но сознание тут же услужливо дорисовывает старинного «журавля», в клюве которого болтается полное ведро чистейшей колодезной влаги. Лесные озера кишат рыбой, золотистые жирные караси плещутся в воде, выпрыгивая и подставляя бока солнцу, и тогда их чешуя вспыхивает всеми цветами радуги. А разнотравье какое! А запахи! Мне вдруг показалось, что я явственно уловила тончайший аромат кувшинок. Вслед за ними стали раскрываться и заблагоухали лилии, лотосы и Бог еще знает, какие диковинные цветы.
Тогда я еще не знала, что окончена первая глава моей «книги жизни» — глава о моем детстве. Я не могла и предположить, что уже нахожусь в новой точке отсчета под названием «Кувшинка», что с этого момента жизнь начнет набирать обороты, как набирает скорость постепенно разгоняющийся поезд. Скоро я попаду в иное временное и пространственное измерение, и следующий виток спирали жизни, несущий лавину новых впечатлений, страстей, ошибок и самых неожиданных поворотов судьбы, начнет стремительно раскручиваться…

 

Купить книги...

 

 

Узнать о возможности приобретения книги оптом и в розницу можно в Москве, отдел реализации издательства Э.РА 

Издательство: 8-906-704-68-73 Ромм Михаил Наумович

Как издать свою книгу в издательстве Э.РА  

 

 

 

            Банерная сеть "Гуманитарного фонда"

 

                ©  Лукницкая Ирина 2015. 

© Дизайн - Ольга Романова